Последние новости

Ошибка
  • Невозможно загрузить ленту новостей


Минпромторг определил, какое лекарство считать российским

Минпромторг проводит общественное обсуждение проекта приказа министерства «О критериях, в соответствии с которыми лекарственные средства, произведенные на территории Российской Федерации с использованием компонентов иностранного происхождения, могут быть отнесены к лекарственным средствам российского происхождения».
В соответствии с документом, лекарственные средства, зарегистрированные на территории России в установленном порядке, произведенные на территории РФ российским юридическим лицом, имеющим соответствующую лицензию, с использованием компонентов иностранного происхождения, могут быть отнесены к лекарственным средствам российского происхождения, если они соответствуют одному из следующих критериев:

  1. Реализация на территории РФ стадии технологического процесса производства лекарственного средства – производство субстанции;
  2. Реализация на территории РФ стадии технологического процесса производства лекарственного средства - производство лекарственной формы;
  3. Реализация на территории РФ стадии технологического процесса производства лекарственного средства - первичная упаковка и/или вторичная упаковка и/или маркировка (данный критерий применяется до 31 декабря 2013 года).

Общественная экспертиза проекта документа продолжается с 01.02.2013 по 11.02.2013


Источник: pharmvestnik.ru

Люди и вертухаи

Система создана не для того, чтобы людям было проще выжить, а для того, чтобы на каждом шагу устраивать шмон, проверку бумаг и пересчет по головам. Смысл этой системы — пытка.

В последние два года я помогал человеку, которому сначала предстояла тяжелая операция, потом восстановление после операции, а потом жизнь со справкой об инвалидности. Но это не история болезни и не рассказ о пяти операциях, четыре из них — эндопротезирования; это всего лишь заметки друга и помощника, который, помогая больному, излазил коридоры и этажи медицинской системы и теперь хочет рассказать об этом.

С чего всё начинается? Сегодня в России всё начинается с одного: с денег. То, что я сейчас скажу, не надо считать пропагандой или объяснением в любви к СССР, но: в 1990-м, последнем году Союза, операции эндопротезирования были бесплатными. Бесплатно было всё: швейцарские протезы, сложная операция у самого лучшего хирурга, пребывание в больнице. Все это оплачивалось налогами, то есть общим сбором всех трудящихся людей. Через 20 лет, когда протезы износились и пришло время их менять (так называемая ревизия), — платным стало абсолютно всё. Больница стоит на том же месте, перед корпусом растут те же деревья, хирург тот же самый, лечащий врач прежний, даже палата не изменилась, —только теперь то, что было бесплатно, стоит больших денег. Налоги мы, как и прежде, продолжаем платить, —но только теперь после этого мы платим своими кровными еще и за лечение.

Есть, конечно, квоты. Два слова о квотах. У государства может не быть денег на дворцы и Олимпиаду, но на медицину деньги должны быть! Какие могут быть квоты, если вся страна постоянно собирает деньги на операции взрослым и детям? Операции должны делаться не по квотам, а по медицинским показаниям, и не тогда, когда квоты есть, а в тот момент, когда это нужно человеку. И вот мы сидим в очереди в обложенной белым кафелем, с черной жидкой грязью на полу комнате, у двери врачебного кабинета в одной из городских больниц, и из кабинета то и дело с недоуменными лицами выходят прихрамывающие люди. Я уже знаю эту прихрамывающую походку, это подволакивание ноги, оповещающее о болях в кости и разрушении сустава. Всем им сегодня один ответ: «Квот нет!» Один из людей с припадающей походкой объясняет мне систему: они специально тянут и не дают квоты, чтобы как можно больше людей сделали операции за свой счет. А в конце года, в декабре, квоты появятся… А если кому-то надо операцию раньше? Сейчас? Немедленно? Как нам, потому что воспаление сустава не позволяет ждать. Мы оперируемся вне квот, за собственные деньги, в другой больнице.

Если вам надо сделать операцию и вы уже выбрали хирурга, то это не значит, что всё в порядке и можно ложиться в больницу. Человеку, которого Бог миловал от подобных вещей, трудно в это поверить, но прежде вы, с вашим разрушенным суставом и дикой болью, должны поехать в совсем другую больницу. Здесь, в больнице, специально уполномоченной государством на выдачу справок, вам нужно посидеть в очереди и получить бумагу о том, что вам действительно нужна операция по замене сустава. Такая справка необходима для последующего оформления инвалидности. Здесь, при первой же встрече с системой, вы с удивлением, которое быстро пройдет, понимаете, что наше мелочное, экономящее на пенсиях инвалидов государство не верит ни вам, ни хирургу, который будет вас оперировать, ни больнице, в которой он работает. То есть: одна часть государства не верит другой его части и требует подтверждения от третьей —и в придачу еще подозревает вас в том, что вы хотите лечь на операционный стол, просто так, в виде развлечения!

Молодой врач объясняет со смехом ситуацию, подмахивая бумагу: «Система никому не верит! Она нас всех подозревает, и вас тоже! Мы все в их глазах преступники».

Эта система подозрительна, как вертухай. Хирурга, который делает операцию, она подозревает в том, что он будет вынимать суставы и вставлять протезы не для того, чтобы излечить людей, а с какими-то совсем другими целями. Невозможно сформулировать бредовые подозрения системы относительно хирурга, потому что трудно даже представить, зачем ему еще оперировать людей. И больному — тем более веры нет, потому что вдруг он решил вынуть из себя суставы и вставить в себя протезы только затем, чтобы потом получить от государства инвалидную прибавку к пенсии. Вот и приходится больным ездить по городу за справкой, подтверждающей, что операция им действительно нужна. А вы стали бы менять себе суставы, если бы это было вам не нужно? Просто так? Для удовольствия? Как забава?

Получение справок превращается во вторую работу человека, и без того пригнутого к земле болью и операциями. За каждым клочком бумаги нужно куда-то ехать по огромной Москве. Справка о том, что мы делаем операцию не по собственной блажи, а потому, что она нужна, — у нас уже есть. Через некоторое время нужна справка о том, что протезы куплены правильно и что вообще куплены протезы. Это должен удостоверить зав. хирургическим отделением больницы, к которой мы, опять же, не имеем никакого отношения, — мы там не лечились, не оперировались, не лежали. Но ехать туда надо. Как, однако, протезы могут быть куплены неправильно, если их покупали профессионалы, сделавшие тысячи таких операций? Незнакомый мне врач подмахивает бумагу не глядя, потому что ему, как всякому нормальному человеку, ясно, что его коллега, делавший операцию, не может купить для нее неправильные протезы. Замглавврача по хирургии этой же больницы тоже подмахивает не глядя, словно отталкивая от себя пустую формальность. Люди, занятые делом, подписывают такие бумажки сразу, не читая, это я заметил.

Это кажется пустяком — получить справку. А если две? Если посетить пять мест? Это не пустяк, когда на получение справок тратишь дни и часы, и время боли и болезни превращается в хождение по присутственным местам и пропахшим больничной кашей коридорам. Все эти прямоугольные кусочки бумаги с печатями и закорючками не имеют никакого отношения ни к работе хирурга, каждый день стоящего у операционного стола, ни к работе протезов, заменяющих человеческие суставы, ни к выздоровлению человека, делающего на костылях первые шаткие шаги.

Эти справки — черные дыры, куда улетают силы и время людей. Кто-то придумал эту громоздкую, тяжелую, убогую систему тотального недоверия, когда страдающего, больного человека гонят за справками, которые должны доказать бюрократу, что человек — не вор, что хирург — не аферист, что операция сделана не шутки ради и что протез — это протез.

Да вот же они, протезы, внутри человека, видны на рентгеновском снимке, их нельзя украсть!

Казуистика системы потрясает. Деньги за протез возвращают, если человек инвалид. А если он оформил инвалидность после операции эндопротезирования, то — нет, не возвращают, потому что на операционный стол он, этот человек с разрушенным суставом, лег НЕ инвалидом. А лег он не инвалидом, потому что у него воспалился сустав, операция нужна была срочно, и у него не было свободных полутора месяцев, чтобы бегать по врачам и оформлять инвалидность. Ах, у вас не было времени? Виноваты сами.

После двух операций начинается новый круг бессмысленных действий. Чтобы человеку с двумя протезами в теле получить инвалидность, нужно пройти осмотр у нескольких врачей из районной поликлиники. Записаться к врачу по телефону теперь нельзя, хотя в СССР было можно. А сейчас надо идти в поликлинику, записываться и потом снова приходить на прием. Есть телефон, по которому якобы можно записаться в поликлиники города, но попробуйте позвонить по нему — и получите ответ: «Время ожидания минимум полчаса…» В переводе на язык жизни это значит: система занята устройством для вас очередных препятствий, ждите, быдло!

Но вот врач приходит к вам домой. Это молодой врач нового типа, который входит в квартиру, держа у уха мобильник, по которому он разговаривает со своей девушкой. Он кивает вам головой, типа, ну подождите, вы, там, на костылях, не видите, что ли, занят. Эти врачи, приходящие на дом к человеку, который только что выписался из больницы после тяжелой операции, прекрасно знают, что нужны только для того, чтобы заполнить очередную справку. Они никак не лечат, не имеют никакого отношения ни к чему полезному, ведут себя не как врачи, а как клерки, замаскированные перекошенными белыми халатами. Быстрым нечитаемым почерком они передувают в справку диагноз из больничного эпикриза и добавляют к нему обязательные формулы ни о чем. Так возникает «индивидуальный план реабилитации», настолько же формальный и пустой, как клятва пионера в позднесоветскую эпоху. Вам, ходящему на двух костылях, щедро выписывают трость, но получить ее все равно невозможно, потому что ее нет на складе. На этом всё. До встречи. Зайдете за справкой. Но клерки в белых халатах рассеянны и забывают о пациенте, так что справку удается получить только через полтора месяца и с руганью. Эта справка не добавляет ничего нового к уже имеющимся, старым.

Справки, подписи, коридоры, собрание шуршащих бумажек в век электронного документооборота, сидения на стуле в коридоре у стены в ожидании, пока зам. главного врача поликлиники поест в своем кабинете в рабочее время и подпишет бумажку… Чувствуешь себя попавшим в затхлый казенный бред николаевской эпохи, слушаешь стук вилок о тарелки из-за двери присутствия, ждешь появления писца с чернильным пятном на фаланге пальца и жандарма с кокардой и усами. В правой руке у меня теперь всегда огромный пакет с рентгеновскими снимками, в левой — папка со справками, на лице — извиняющаяся улыбка. Это типичный вид ходатая по делам больного. На снимки никто из врачей не смотрит, в лицо посетителю тоже, да и справки они не читают, только быстрым опытным взглядом проверяют их наличие.

В какой-то момент, чтобы скоротать время в долгих странствиях за бумажками, начинаешь придумывать, как все это должно работать. Есть больница. Есть хирург, который сделал операцию. Есть лечащий врач, который подробнейшим образом объяснил пациенту, как ему теперь жить. На руки больному выдается полный пакет документов об операции, о протезах, о восстановлении, о процедурах. Так оно и делается в жизни! А дальше автоматически, в соответствии с диагнозом, должна устанавливаться группа инвалидности. Ведь уже есть эпикриз, в нем все сказано, и ни один из клерков в белых халатах ничего не может добавить к эпикризу по существу. Такая система отменит не только разъезды тысяч людей за справками, не только сидение в коридорах и утомительное соблюдение пустых процедур — она отменит бюрократию вертухаев. Но иди-ка их, отмени!

И вот мы, людишки со справками в зубах, дрессированными собачками прыгаем один за другим через выдуманные ими барьеры, размахиваем костылями, погромыхиваем протезами, глотаем валокордин, молимся Богу, кланяемся и смиряемся.

Я жертва бреда. Я живу в бреду, который не я придумал. Меня туда, в бред, послал Минздрав. Я хожу по инстанциям за справками и заранее, по лицу врача, вижу, кто он такой. У хирургов сосредоточенные мрачные лица, и они очень немногословны. У начальственных врачих, работающих с бумагами, а не с больными, вальяжная властная интонация, и они помыкают посетителями. По их лицам я заранее вижу, что мне сейчас нахамят. «Я вам сказала, ждите в коридоре!» И ждешь.

Начинается мой очередной бессмысленный виток хождений в очередную контору. Это бюро медико-социальной экспертизы. Звонить туда бессмысленно, потому что, с ненавистью пролаяв нечленораздельный ответ, — там бросают трубку. Жаловаться на швыряние трубки тоже бессмысленно, потому что до их начальника не дозвониться; в век, когда я по скайпу разговариваю со всем миром, главная контора МСЭ на Ленинградском проспекте оказывается недоступной, как дно океана. Там не подходят к телефону, и все. Бюро МСЭ находится в двух обшарпанных комнатах на верху лестницы, размещенное там как будто специально для того, чтобы больным, пожилым и особенно людям с больными ногами было где всласть полазить по крутым пролетам.

Врач МСЭ, как прежде врач из поликлиники, должен посетить больного на дому и убедиться в том, что он действительно тот, за кого себя выдает, и правда был прооперирован, и вся история с протезами не афера. Но и этому врачу идти никуда не хочется, потому что в глубине души он знает, что обмана нет. Любому клерку хватает справок, заверенных десятью подписями, восемью печатями и дополненных пятнадцатью крупноформатными рентгенами, на которые он, однако, никогда не смотрит, ибо ничего не понимает в них.

И вот перед тобой кладут на стол заветную розовую справочку об инвалидности и вкрадчиво дают наказ: эту копию отвезете в Пенсионный фонд, эту в собес… а про то, что нужно еще отвезти копии справки в ДЭЗ по соседству и в Мосэнерго на окраине Москвы, вы потом догадаетесь сами.


Это апофеоз абсурда и бытовой беспредел: учреждение берет своего клиента в полон и принуждает быть своим курьером! А не захочешь — отвечают с ледком неприязни в голосе: «Не повезете? Ваше дело! Мы вашу справку отправим по почте, но предупреждаем, что может и через полгода не дойти…» Смотришь на них и понимаешь, что они в своей мстительности могут твою справку и потерять; может потерять ее и «Почта России». А ведь этот драгоценный клочок бумаги ты оплатил временем своей жизни! Поэтому смиренно развозишь четыре справки по четырем адресам в разных концах Москвы. И думаешь: а где у них компьютеры, с мгновенной передачей информации? Где единая база данных инвалидов города, в которую фамилия могла бы попадать сразу после операции в больнице, в результате чего о новом статусе человека и положенных ему льготах узнавали бы в ту же секунду Пенсионный фонд, собес, ДЭЗ, Мосэнерго? Но этого нет, и мы знаем, почему этого нет. Не потому, что это технически невозможно. Это технически очень даже возможно. Этого нет потому, что система вертухаев ненавидит людей.

Любой вменяемый менеджер, понимая, что речь идет о больных и инвалидах, мыслью проделал бы весь их путь по улицам, этажам, коридорам, закоулкам, дворам и лестницам. Он вник бы в каждый их шаг, понял бы, какие шаги лишние, и тут же отменил бы их. Он потратил бы полдня, чтобы рассмотреть пустые бумажки и формальные процедуры, на которые тысячи людей тратят тысячи часов своей жизни, а потом одним движением уничтожил бы их.

Но так сделал бы нормальный человек, а систему создавал ненормальный. Кто-то создавал ее не для того, чтобы людям, и без того попавшим в беду, было проще и легче выжить, а для того, чтобы на каждом шагу устраивать шмон, проверку бумаг и пересчет по головам. Смысл этой системы — пытка. За холодными, бесчеловечными процедурами сквозит сытое и злое лицо какого-то изначального, непреодоленного, до сих пор сидящего сычом в нашей жизни вертухая с малиновыми петлицами, для которого все мы не люди, а спецконтингент.

Эта система сбора перекрестных справок и рассылки инвалидов и их родственников в виде курьеров сделана людьми, которые не способны представить жизнь и боль других. И хочется дать им это представление.

Их хочется поставить на костыли и пустить разносить справки по конторам. Их хочется вынуть из кабинетов и пинком отправить по скользкому льду города собирать справки, подтверждающие, что им нужны капли в нос, пломбы для зубов и очки для глаз. Пусть тратят свою жизнь на пустоту. Пусть мнут свои костюмы от Бриони в метро. Пусть представляют нам на каждом шагу справки, что они не воры. Пусть ездят в один конец города, чтобы предъявить бумажку в другом.

Когда потаскаешься вот так пару лет за бессмысленными справками, когда потратишь часы и дни своей единственной жизни на мучительные бумажные процедуры — тогда начинаешь как-то по-другому смотреть на некоторые вещи. Несколько месяцев назад, в прошлом еще году, во время марша по Якиманке я шел за колонной анархистов и видел, что они несут огромный черно-красный транспарант, на котором изображена сцена уличного мятежа и написаны слова: «Голикова! Арбидол не поможет, брильянты не спасут!» С тех пор мадам Голикова сменилась другой мадам, но в этой человеконенавистнической системе — ничего не изменилось. Слова эти остались у меня в памяти, но только с каждой новой справкой они растут в моем мозгу и возбухают огнем.


Источник: http://www.novayagazeta.ru

 

Медики пикетировали Чонгарский бульвар

Медицинские работники устроили акцию, чтобы выразить протест против действий чиновников Департамента Жилищной политики ЮАО г. Москвы, которые издевательски препятствуют им в попытках заключить договор соцнайма жилья в общежитии. Акция выразилась в одиночном пикетировании Чонгарского бульвара. Протестующие с плакатами рассредоточились вдоль бульвара от Симферопольского бульвара, до станции метро Варшавская, выдерживая дистанцию 50 метров.

Всех этих жителей общежития объединила одна проблема — около десяти лет назад, когда в Москве была серьезная нехватка медицинских работников, их позвали в Москву, на мизерную зарплату работать в медицинских учреждениях. Проживание оформили в качестве субаренды, но пообещали в дальнейшем переоформить комнаты в общежитии как социальный наим.
Однако спустя указанный срок времени, вместо договора социального найма, медикам предложили заключить договор служебного найма, либо съехать. Те, кто решился подписать договор такого найма, был моментально уволен и выселен из общежития. Остальные стали сопротивляться, хотя на них постоянно оказывалось всяческое давления со стороны городских и ведомственных властей.

С виду все выглядит очень гладко: чиновники ДЖП высшего ранга говорят, что все будет хорошо, и все получат заслуженное жилье, после оформления документов. Но это все на словах, а на деле, вдруг появляются большие трудности, причем у всех.

При попытках добиться правды в ДЖП, чиновники постоянно выдумывают всяческие хитрости, чтобы отказать и затянув процесс получения договора социального найма, либо выдачи субсидии. Среди ухищрений чиновников — это мытарства с документами, когда они говорят, даже в присутствии прессы — ваш комплект документов не полный, а какой полный мы вам укажем в установленные законом сроки и в итоге начинают чехарду с комплектностью документов. Некоторым жителям отказывают в связи с наличием у их бабушек-дедушек некого дома в Йошкар-Оле, либо доказательств с помощью выкладок из неведомой алгебры с выводом, что у брата, который живет со своей семьей — есть вот кусочек жилплощади и вам жилье не полагается и тому подобное.

В схожей ситуации находятся, по словам одной из жительниц медицинского общежития по Москве, из тех, кого она знает — 86 семей медиков, общей численностью 300 человек.
За происходящим вели наблюдение сотрудники полиции, но пресекать протестную акцию, видимо из уважения к труду медицинских работников не стали.

Напомним, что чтобы пожаловаться на неправомерные действия сотрудников ДЖП, представители жителей медицинских общежитий, а также представители других многочисленных жителей бывших общежитий города Москвы, 31 января 2013 года пришли в ДЖП города Москвы, о чем мы уже писали.

В итоге качественного диалога не получилось. Пришедшие были разогнаны полицией, а координаторы Движения Общежитий Москвы (ДОМ) приковали себя цепями к перилам у входа в знак протеста, что их отказываются принять с жалобами на ДЖП округов города Москвы.  После того, как ОМОН сумел отсоединить цепи, Александр Зимбовский, Галина Дмитриева и еще пять активистов, просто стоявших рядом со входом (с формулировкой, что они мешают проходящим мимо людям) были отправлены в автозак.

Активисты были отпущены глубокой ночью с 31 января — 1 февраля под подписку явиться в суд. Александру Зимбовскому и Галине Дмитриевой, за приковывание к перилам, полиция инкриминирует «злостное неповиновение законным требованиям сотрудников полиции». По этой статье суд может дать до 15 суток ареста. 

По поводу других активистов — вот что пишут в тематической социальной группе:
«Активисты в течении часа пытались получить протоколы на себя, а получив, были немножко удивлены. Так в одном из протоколов было указано один «в составе пяти человек громко размахивал руками (Как это?), хватал граждан за» (за что не указано), в другом «Мальдон выражался, приставал к гражданам в составе пяти человек, хватал за одежду» (активист движения обманутых многодетных семей Екатерина Мальдон, является, как понятно из имени, не многодетным отцом, а многодетной матерью).»

На следующий день Собянин устроил рокировку: сменил руководителя ДЖП г. Москвы и его первого зама. Как это может отразиться на решении проблем жителей общежитий — пока не известно.

Дело об административных «правонарушениях» активистов будет рассматриваться в Пресненском районном суде в понедельник в 10–30.


Источник: http://www.ridus.ru

 

Как не обескровить Санкт-Петербург: у доноров ни денег, ни еды

Заместитель председателя комитета по здравоохранению правительства Санкт-Петербурга Татьяна Засухина, выступая сегодня, 31 января, на заседании постоянной комиссии по социальной политике и здравоохранению Законодательного собрания города, констатировала "однозначное снижение на 30 % прихода доноров на Городскую станцию переливания крови и на станциях переливания крови петербургских стационаров". Это произошло после вступления в силу Федерального закона "О донорстве крови и ее компонентов", отменяющего денежные компенсации донорам и определяющего, что за кроводачу донор получает "натуральное питание".

"Мы сегодня также вынуждены несколько ограничить потребности в крови федеральных медицинских учреждений города", - добавила Засухина. "Питание "подвисло" - нет никаких соответствующих документов, разработанного рациона", - отметила Засухина. При этом чиновница напомнила, что издан приказ Минздрава РФ, который утверждает перечень случаев сдачи крови и ее компонентов за деньги по соответствующим расчетам.

Родственники и админресурс

Комздрав, по словам Засухиной, чтобы не было снижения числа доноров, намерен "подключить административный ресурс" и "вести работу с родственниками" тех пациентов, которым срочно нужна кровь. Правда, как отмечает Засухина, "не все родственники однозначно реагируют" на просьбу сдать кровь. Еще Татьяна Засухина сообщила, что "имеется устная и пока ничем не подтвержденная информация, что при работе мобильных комплексов по забору крови питание, возможно, заменят на выплаты. Тогда сделаем акцент на мобильные комплексы".

Главный трасфузиолог Северо-Запада, главный врач Городской станции переливания крови Владимир Красняков еще раз повторил то, что он уже говорил журналистам: "Чем кормить доноров - не знаем, пока на свой страх и риск нашли старые нормативы, утвержденные еще законом Санкт-Петербурга". Красняков напомнил, как активно работал Донорский совет при прежнем губернаторе города, зато ныне "главы районных администраций почувствовали слабину". Да и от предприятий приходят письма - переносятся "Дни донора", то есть в срочном порядке надо "перестраивать всю схему планового забора крови".

В Санкт-Петербурге сохранились в полном объеме все меры социальной поддержки кадровых доноров. Но, чтобы стать кадровым, первичному донору надо пройти через три кроводачи. С 2004 года, когда было 2-3% молодых среди первичных доноров, Санкт-Петербург пришел к цифре в 30%, часть молодых людей переходит в состав кадровых доноров. Красняков уверен, что сейчас мы будем терять первичных доноров, а, значит, в перспективе - и кадровых.

Наши доноры - самые голодные

Главный врач станции переливания крови Федерального бюджетного государственного учреждения (ФБГУ) "Центр сердца, крови и эндокринологии им В.А. Алмазова" Сергей Сидоркевич также констатировал, что количество доноров резко снизилось, и привел два недавних случая, произошедших уже после вступления в силу нового закона о донорстве. Не могли найти кровь редкой группы для роженицы и для молодой женщины, у которой шла операция на аорте. Едва удалось выкрутиться из ситуации, причем в одном случае требуемая и найденная кровь была уже на грани истечения срока годности.

Сидоркевич также напомнил, что 30% доноров медицинских учреждений города - это жители Ленобласти, поэтому город не может им оказать никакой поддержки, ведь "социальная поддержка кадровых доноров, которую город сохранил в полном объеме" распространяется лишь на жителей Санкт-Петербурга. "Россия - единственная страна, которая стремится почему-то непременно накормить своих доноров, - говорит Сидоркевич. - Это абсурд. Что, у нас самые голодные доноры?"

Как организовать питание, если 60% доноров - верующие, причем разных конфессий, у православных почти полгода разных постов. Кто-то не есть свинину, кто-то - строгий вегетарианец, а у кого-то просто на некоторые продукты элементарная аллергия. Это при принятии закона никто не учел. Причем, как поясняет Сидоркевич, в Центре им. Алмазова, "предполагая, что проблемы наступят", провели опрос доноров об их предпочтениях - из нескольких тысяч опрошенных единицы "согласились на еду", причем даже те говорили, что лучше бы давали "наборы продуктов удобоваримых".

Сейчас условно схема должна быть такой - донор получает талон на питание, которое должно быть организовано или по месту кроводачи, или рядом - в кафе, столовой и т.д. Если делать столовую прямо на станциях переливания крови, то это - разрешения соответствующих ведомств, тендеры по 94-му ФЗ, время, деньги. Или искать возможность, кто поблизости будет качественно кормить доноров на сумму около 500 рублей. Сидоркевич откровенно сказал, что доноры никуда далеко не поедут, чтобы поесть на полученный талон. Это же подтвердила и донор Надежда Абина: "Зачем ехать из Красного села, к примеру, в Санкт-Петербург, чтобы поесть?" "Пройдет месяц-ситуация будет катастрофическая", - резюмировал Сергей Сидоркевич. Он напомнил, что сейчас у доноров нет льгот по 50% стоимости оплаты ЖКХ, бесплатному поезду, никому уже в голову не придет просить на работе внеочередной отпуск - не те времена. Если мотивировать людей на кадровое донорство - то нужна серьезная социальная поддержка таких людей.

Закон - никудышный, его надо отменять

Закон, ставший миной замедленного действия для ситуации с донорством в России, был принят полгода назад, а до этого из Санкт-Петербурга шли письма в Минздрав РФ с поправками к закону. "Но мы не получили от Министерства ни одного ответа", - говорит Красняков. "Никто не верил из наших коллег, что закон вступит в силу в таком виде, все ждали, что будут какие-то минздравовские документы", - вторит ему Сидоркевич.

Председатель комиссии по социальной политике и здравоохранению петербургского парламента Людмила Косткина поинтересовалась: "А если есть приказ Минздрава, то, может быть, сразу переходить на платных доноров?". Сидоркевич ответил: "Можно, но тогда эти люди никогда не станут почетными донорами. Зачем было тогда принимать закон, декларирующий, что мы - как в Европе, пришли к безвозмездному донорству?"

"Про студентов-доноров можно теперь практически забыть, - жестко говорит руководитель Фонда доноров Станислав Давыдов, - они за свои деньги не будут ездить на станции переливания крови. А доноры-родственники, чтобы сдать кровь, нередко будут скрывать все свои болезни, эту кровь потом придется утилизировать".

В итоге, как сказала Людмила Косткина, "Минздрав спит, как всегда", но закон вступил в силу, поэтому надо думать, как организовывать питание доноров, подключая Роспотребнадзор, Управление социального питания, развивать платное донорство, коль есть соответствующий приказ. Готовить будут депутаты и обращение к губернатору, как активизировать работу, помочь первичным донорам. А пока, как сказал старейший депутат петербургского парламента коммунист Алексей Воронцов: "Закон никудышный, его надо отменять". Депутат Борис Вишневский (заместитель руководителя фракции "Яблоко" в городском законодательном собрании) проанализирует все документы, которые трансфузиологи направляли в Минздрав РФ, чтобы понять, что можно сделать на законодательном уровне. Врачи же боятся повторения ситуации девяностых годов минувшего века, когда появлялись "черные банки данных крови", когда фактически торговали донорами.


Источник: http://www.regnum.ru

 

Медведев: электронная запись к врачу, история болезни и телемедицина должны стать ежедневной практикой здравоохранения

В ходе расширенного заседания правительства премьер-министр Дмитрий Медведев заявил, что внедрение информационных технологий должно обеспечить новый уровень в работе врача и более комфортные условия для пациента.

«Электронная запись к специалисту, история болезни, телемедицина – всё это есть, всё уже это применяется, но отдельные примеры должны стать ежедневной практикой здравоохранения и в городах, и, что немаловажно, в отдалённых населённых пунктах на селе», - сказал он.

Премьер также высказался за использование электронных ресурсов в обучении. По его словам необходимо обеспечить всех детей качественным, современным дошкольным и школьным образованием. «Должно обновляться не только содержание программ, но и методики обучения, в том числе за счёт электронных ресурсов. На это нацелены новые стандарты образования, внедрение которых планируется завершить к 2020 г», - отметил он.

Помимо этого, по словам Медведева, частью образовательного процесса должно стать знакомство с лучшими образцами мирового искусства, в том числе и через интернет. «Оно должно быть доступно всем гражданам нашей страны. Здесь особую роль играет интернет, но одним интернетом, безусловно, ограничиваться нельзя», - пояснил председатель правительства.



Источник: http://www.cnews.ru